Продолжение

-2-

cтатья целиком


        Из этого отрывка увидеть можно, что для адекватного изложения будущих откровений Его Новой Церкви Господь не мог избрать профессионального теолога потому, что богословие, в христианской церкви, дошло, к этому времени, до отрицания самых основ христианской религии, и, соответственно, любой профессионал на ниве христианского богословия отнёсся бы к Откровению Господней истины отнюдь не лучше, чем к Самому Господу, при его пришествии в мир, отнеслись профессиональные богословы иудейской церкви.

        То есть, как те распяли Его телесно, так и тогдашний христианский богослов приложил бы все мыслимые и немыслимые усилия, дабы распять Истину Его Откровения духовно, дабы навсегда искоренить её противоречие с проведываемой им теологией. Это было бы совершенно неизбежно потому, что противоположности могут ужиться в одном и том же уме не более чем тигр и овца в одном загоне, и богословие, основанное на извращённых религиозных принципах, будет воспринимать любую подлинную религиозную истину как гибельную ересь, как своего смертельного и непримиримого врага. И, разумеется, не без оснований, ибо для лжи и заблуждения нет более смертельного и опасного врага, чем истина, само существование которой уже является для таковой абсолютным опровержением и искореняющим её бытие отрицанием.

        Но в этом же отрывке изложена и другая причина, послужившая для избрания в пророки Новой Господней Церкви на земле нашей именно человека, профессия которого заключалась в углублённом исследовании истин природных, или же естественнонаучных. И причина эта состояла в том, что оно, это новое Господне Откровение, должно было быть обращено, отныне, к тому слою в сознании, присущему разумению человеческому, которое возникает, опирается и существует исключительно через истины природные, или же естественнонаучные.

        Для того же, чтобы лучше понять, почему собственно возникла нужда в таком особом новом Откровении вообще, для которого избран был ученый-натурофилософ, “перелицованный”, затем, Господом в теолога и пророка, для этого необходимо внимательно изучить вопрос, что же такое собственно Слово Божье, или же Святое Писание вообще, как оно соотносится с вечным и бесконечным Богом, и какое место в этой системе занимает описываемое здесь новое Откровение, и являющееся главным объектом рассмотрения этой статьи.

        Для лучшего прояснения этого вопроса мне, также, необходимо будет обратиться и к теологическим разработкам, исследованиям и позициям, накопившимся, за прошедшие со дня завершения этого Откровения два века, в кругах тех, кто, приняв его, в той или иной степени, как руководящую идею для своего разума и (иногда) для своей жизни, посвящал свои силы и свое время духовным размышлениям над Его тайнами. Сделать же это мне будет удобнее всего именно в контексте канвы исторической хроники столкновения умов, личных амбиций и мнений, на каковую канву сцепление идей и эволюция теологических понятий нанизаны так же, как бывают нанизаны строительные камни мостовой арки на скрепляющий их центральный стержень.

        Если говорить о последователях учения, то они появились еще при жизни Сведенборга, хотя количество их наверняка и можно было бы пересчитать не выходя за пределы первого десятка. Правда, справедливость требует отметить, что круг интересующихся (в том числе и заинтересованных врагов) был куда как шире - слухи, толки, домыслы и сплетни о шведском бароне, утверждающем, что он общается с потусторонним миром, постоянно находится в контакте с умершими, и имеет некое откровение, которое он должен сообщить окружающим, словно волны ходили по Европейским странам (по крайней мере в кругах образованной и читающей публики) не одно десятилетие.

        И добро бы это был какой-нибудь исступленный мужлан, сумасшедший нищий, священник-расстрига или, на худой конец, исполненный экзальтации монах-отшельник. Нет! Представитель первого дворянского круга, барон шведской короны и глава дворянского клана, друг короля, ученный-естественник, известный своим совершенно прозрачным, насквозь рациональным умом и безупречной логичностью своих научных построений, человек, не выказывающий никаких признаков ослабления ума, старческого маразма или же умопомешательства (хотя как, о как хотелось бы многим из недругов идей, излагаемых в его творениях, найти хоть ну малейший признак, ну хоть чего-нибудь такое, что позволило бы упрятать автора в сумасшедший дом, и тем, раз и навсегда, скомпроментировать книги, вышедшие из-под его пера - достаточно тут вспомнить лишь кампанию в шведском парламенте, проведенную кое-какими высшими клириками с целью засадить Сведенборга в дом умалишенных, и потерпевшую крах лишь из-за того, что ну положительно не удавалось найти к такому радикальному диагнозу никаких оснований)!

        Русскому читателю, пожалуй, приятно будет отметить, что в числе друзей нового Учения были замечены и некоторые подданные российской короны. В частности, свидетельства отмечают некоего монаха, господина Ороноскова, священника при дипломатической российской миссии в Швеции, который выгодно отличался от своих предшественников на этом посту набожным и благочестивым образом жизни. Он не только с глубоким почитанием отнёсся к творениям шведского барона, но и имел с ним личные беседы, во время одной из которых он, даже, поинтересовался посмертной судьбой покойной императрицы Елизаветы Петровны.

        Монах был безмерно утешен, получив от собеседника ответ, что тот видел её в состоянии высшего блаженства. Священник был просто в слезах от счастья, приговаривая, что императрица всегда была доброй и справедливой. (Надо сказать, что в дневнике духовных видений есть глава, описывающая брак бывшей русской императрицы, в потустороннем мире, с графом Де ла Гардье - необыкновенное по красоте и духовной силе описание, и одно из лучших, среди эпизодов, посвященных в Откровении любви супружественной (Духовный дневник, н. 6027). Нельзя не отметить также, что согласно этому описанию, именно императрица Елизавета Петровна, после своего супружества, возглавила затем царствие, отведенное, в мире духов, для подданных русской короны, достойных пребывать с состоянии блаженных, что случилось после того, как Петр Великий утратил свою корону, будучи соблазнен иезуитами. Не исключено также, что так называемое “золотое” царствование Екатерины II и было бледной рефлексией того блаженного российского царствования в потустороннем мире.)

        Но, если вернуться к тому небольшому количеству верных, что с самого начала приняли Откровение, и поверили Ему безоглядно и навсегда, то нельзя не отметить одного сомнения, одного ропщущего гласа, что раздался еще при жизни Сведенборга, и на который последним был дан четкий и ясный ответ.

        Дело в том, что всех тех, кто смог разглядеть и принять истины нового учения, роднила одна очень существенная черта - все они были людьми с серьезными теологическим образованием и интересами, а многие из них были и попросту профессиональными теологами. И их интерес к Учению был преимущественно, и прежде всего, сосредоточен на теологических и философских построениях, где они, благодаря своему профессионализму, были способны разглядеть непосредственную и глубинную связь с истинами, заложенными как в Ветхом, так и в Новом Заветах, а также и поступь всеведения Божественной Премудрости, истолковывающей Слово во свете Его собственной Истины. Недаром основатель методизма Уесли, прочтя книгу “Истинная Христианская Религия” оторопело констатировал, что “отныне мы можем выкинуть все наши теологические книги на помойку”. И вот они, восхищенные и покорённые теологической и глубиной этих сочинений, недоуменно задавали постоянно один и тот же вопрос - зачем портить такие прекрасные и вдохновенные теологические студии этими подозрительными, и столь смущающими умы “достопаятностями” с описаниями потусторонних видений метра? На что Сведенборг твердо отвечал, что ему не только было разрешено Господом, но и прямо было повелено помещать эти описания в издаваемых им книгах.

        Вопрос этот прозвучит в истории ещё не раз и не два, и очень многие последователи Учения были бы бесконечно счастливы (если бы это от них зависело) вымарать бесследно из текстов столь смущающие их места навечно. Но пожалуй наиболее точный и лаконичный ответ, о том было причиной помещения мест, описывающих потусторонние судьбы человеческие, в новом Господнем Откровении, был приведен в книге “О сообщении души и тела”:

        “То, что существует Мир духовный, в котором пребывают Духи и Ангелы, отдельно от Мира природного, где находятся Люди, было до сих пор совершенно неизвестно Христианскому Миру; а это потому, что никто из Ангелов не нисходил и не поучал изустно, и никто из людей не всходил и не видел; из опасения же, чтобы, по неведению об этом Мире, а оттого по сомнительной вере в Небо и Ад, человек не сделался бы Натуралистом-атеистом, Господу Богу угодно было открыть глаза моего духа, поднять его на Небо, а также опустить в Ад, и показать мне, каково Небо и каков Ад. Через это мне стало очевидным, что имеются два Мира, и что они отделены друг от друга; один, в котором все вещи духовны и который посему называют Миром духовным, и другой, в котором все вещи природны, и который посему называется Миром природным, и что духи и ангелы живут в своем мире, как люди в своем; наконец, что всякий человек, после смерти, переходит из своего мира в другой и живет там вечно.” (н. 3)

        Ключ к ответу заключается именно в этой фразе: “из опасения же, чтобы, по неведению об этом Мире, а оттого по сомнительной вере в Небо и Ад, человек не сделался бы Натуралистом-атеистом”. Дело в том, что ни в Ветхом Завете, ни в Новом (или, по крайней мере, в буквальных их смыслах) вопрос о посмертной судьбе человека вообще, и о законах духовной, нематериальной части вселенной в частности, нигде с достаточной прозрачностью так и не растолкован.

        Причина тому была проста, и Господь прямо указывал на неё, когда говорил своим ученикам: “Если Я сказал вам о земном, и вы не верите, - как поверите, если буду говорить вам о небесном?” (Ин. 3, 17).

        Дело в том, что разум человеческий, в эпоху от начала человечества и до прихода Господа в мир, был, по преимуществу, не рационален, а мифологичен. Это значит, что человек мыслил не рациональными построениями, берущими начало своё из комбинационного использования диффиринциально-интегрального метода обработки фактов и предпосылок, а информационными блоками предзаданных и незыблемых мифологемм, которые служили у него лишь точками опоры для построения его основного и главенствующего сознания на том уровне, который мы, дети научно-определительной эпохи, назвали бы эмоционально-поэтическим.

        Уровень этот, как ни оскорбительно это прозвучит для людей нашей эпохи, столь гордых своими философическо-научными спекуляциями, был куда как выше нашего с вами, ползающего в пыли фактологического сознания и сугубо естественнонаучных представлений. И самые первые люди, те, еще до падения, имели в себе высшее знание о духовном мире и его вечных законах, которое, кстати, присутствует, скрыто, даже в Слове Ветхого Завета, но (увы нам, увы!) на том уровне сознания, который нам, детям железного века, совершенно не доступен.

        Скажем, что толку слепьцу в том, что солнечный свет несёт в себе всю информацию об окружающем его столь прекрасном и многоцветном мире, если он просто не имеет чем его воспринять! Только и остается, что щупать наудачу, да всё равно, какая же это замена зрению?! Они же, те, древние, попросту все это видели, тем органом, которым в новейшие эпохи были одарены, да и то в гораздо более слабой степени, лишь отдельные индивидуумы, в просторечии называемые мистиками, типа Иоанна Де Ла Крусс, Экхарта или же Якоба Беме.

        Люди же после падения, лишенные через это самое падение того высокого уровня сознания, которое, в своей ослабленной форме, перешло просто в поэтический талант, на нижнем уровне своего сознания всё ещё продолжали мыслить теми же мифологеммами, но такое мышление, лишенное своей высшей основы, превращало их просто в пробаечников. И тогда, милосердием Господним, на своём нижнем уровне, человеческое сознание стало перекристаллизовываться в такой стиль мышления, на котором вырожденный человек нашего падшего человечества смог бы опять творчески и плодотворно мыслить о вещах духовных и воспринимать их, так или иначе, и который условно можно назвать индуктивно-дидактическим стилем мышления.

        Вообще говоря, местом возникновения этого стиля мышления считается античная Греция, но это не совсем так. Действительно, именно греки создали основные методики этого мышления, и довели их до научного совершенства, но, в той или иной степени, зачатки этого мышления присутствовали в сознании всех средиземноморских (да и не только средиземноморских) народов, в том числе, кстати, и в умах детей Израильской церкви. Происхождение своё он ведет от так называемой “логики здравого смысла” людей непосредственно-практических, для которых обработка больших массивов нетривиальной фактологической информации, а также и вывод оттуда практических заключений и поучений, были жизненно необходимы, как-то - для путешественников, авантюристов, мореплавателей и торговцев, что в древности часто сочеталось в одном лице.

        Невзирая на столь “простонародный” источник своего происхождения, стиль мышления этот стремительно завоевал себе (заполнив обращавшуюся экологическую нишу) умы мудрых той эпохи. Но, тем не менее, здесь всё ещё наличествовала одна очень серьёзная проблема. Слово, без которого связь человечества с Господом, после падения, стала практически невозможной (интересующихся этим вопросом подробнее отсылаю к уже, слава Богу, доступной на русском языке книге Сведенборга “О небе и об Аде” н. 291-310), существовало только в версии, написанной для мудрых, способных мыслить исключительно мифологеммами. И оно, это Слово, по причине отсутствия “лингвистического контакта”, было книгой совершенно закрытой и тёмной для тех, чьё сознание приспособленно было к мышлению лишь в этом новом стиле. И как бы ни умны эти новые мудрецы были сами по себе, но древнее Слово было для них совершенно непостижимо попросту по причине несостыковки сознаний.

        Хорошим примером здесь может служить именно афинская плеяда, ибо если мы возьмем таких мастеров этого стиля мышления, как Платон или же Аристотель, или даже самого Сократа, то мы сможем увидеть, что их рассуждения о древних мифах постоянно уходили на уровень создания, на их основе, дидактических поучительных историй, не имевших с послужившими им оригиналом мифами уже просто ничего общего. Недаром основным обвинением, выдвинутым бдительными афинянами против Сократа было обвинение того в придумывании им новых богов и подрыве основ традиционной религии. Возможно, его обвинители были и не правы по сути, но в формальной правоте им никак не откажешь.

        И тогда Господь, видя бедственное состояние человечества, явил ему Своё новое Откровение, самовоплотившись именно в форме не мифологеммы, как это было ранее, а в форме дидактической, поучительной истории земной жизни Богочеловека Иисуса Христа, говорящего с современным Ему человечеством именно на языке дидактических историй поучительно-морализаторского характера, который в Израильской Церкви оказались способными понять лишь люди непосредственно-практического мышления (скажем, рыбаки), которым язык этот был родственным и близким, для зацикленных же на мифологемах теологов и первосвятителей этой церкви Его учение было святотатством и подрывом религиозных основ (интересная параллель с афинским судом над Сократом, не правда ли?).

    И, в результате, человечество получило новое Господне Слово, написанное уже не соответствиями, формирующими эмоционально-поэтический уровень в духовном сознании человека, а, хоть также и соответствиями, но уже “работающими” на уровне, находящемся малость пониже прежнего уровня, или же на уровне индуктивно-дидактическом, или же уровне логики и оценочных (в том числе и морально-оценочных) категорий, что было уже гораздо хуже, чем прежде, но, всё же, лучше, чем ничего; и связь Господа с человечеством, таким образом, была опять восстановлена. И это было совсем не случайно, что господами новой церкви оказались не погрязшие в мифологеммах дети Израиля, отныне отверженные и обречённые на бессмысленное коловращение в рамках уже ничего не совершающего и ни к чему не служащего закона своей выродившейся в пустопоклонство религии, а доки в новом стиле мышления - греки и латиняне.

        Правда, в Новом Завете (а точнее в книгах Слова там, коими, по перечню, приведенному в новом Откровении, являются лишь Евангелия и Откровение Иоанна Богослова) присутствуют отдельные места, которые, со всей очевидностью, можно отнести именно к мифологеммам, а аж никак не к поучительным историям (а, скажем, Откровение Иоанна Богослова и вообще с такими историями не имеет почти ничего общего). И тут можно заметить, что Слово Господне обычно состоит из дух частей - исторической и пророческой. Это справедливо и по отношению к Слову, до нас не дошедшему, о котором упоминает, и из которого заимствует Слово Ветхого Завета (Книга Чисел 21; 14, 15, 27, 28, 29, 30), и к Слову, заключенному в Ветхом Завете, которое хотя и состоит полностью из мифологем, да они там двух родов - исторические и пророческие; и по тому же приципу было создано и Слово Нового Завета.

        Кстати, здесь нелишне напомнить, что именно книга Откровения, вкупе с 24 главой у Матфея, и были рассматриваемы христианской теологией всех эпох как наиболее загадочные и нудобовразумительные, не поддающиеся никакой логической интерпретации. Заодно, раз уж к слову пришлось, автору хотелось бы перечислить и те книги Ветхого Завета, которые определены, в новом Откровении, как содержащие в себе Слово Господне: “Пятикнижие Моисеево, Книга Иисуса Навина, Книга Судей Израелевых, четыре Книги Царств, Псалтирь, все Пророки (Исайа, Иеремия, Плачь Иеремии, Иезекииль, Даниил, Осия, Иоиль, Амос, Авдий, Иона, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария, Малахия” (Тайны небесные, н. 10325).

        Правда, дотошный читатель может с изумлением спросить автора, а как же быть с такими книгами как, скажем, “Притчи Соломона”, или же “Книга Экклизиаста или проповедника”, и не разрушает ли их наличие выстраиваемую им здесь систему. Но, как читатель мог бы уже заметить, книг этих нет в списке, относимом в новом Откровении к Слову, они совсем другого происхождения, и как раз именно их существование и подтверждает наличие и развитие нового, не мифологемного способа мышления даже в недрах насквозь мифологемной Израильской церкви.

        Здесь следует сказать также, что, к сожалению, у нового способа мышления был и очень существенный изъян, накладывавший также и на Слово, адресованное ему, очень важное ограничение. Изъян этот заключался в том, что сознание, образованное по этому способу, было ограничено объектами конкретными и материальными, т.е. не способно было абстрагироваться. Менее того оно было способно оперировать абстрактными понятиями, а еще того менее - возвышаться в свет духовный этих абстракций, где только и может быть образовано подлинное постижение небесное, не связанное фатально конкретикой природных понятий. Именно поэтому Господь и говорил в Слове Нового Завета только о “земном”, т.е. конкретном и материальном, выражаясь этим языком даже и тогда, когда Он имел ввиду вещи нематериальные и духовные.

        Собственно Господь, как и всегда, говорил здесь исключительно соответствиями, но соответствиями принципиально отличающимися от тех, посредством которых было написано всякое Слово, существовавшее в мире прежде Его пришествия, то есть соответствиями, последние, или же крайние начала которых были уже не мифологеммами, а индуктивно-дидактическими понятиями формальной логики, хотя внутренний (или духовный) смысл их оставался, в общем и целом, тем же самым смыслом, которым исполненны внутренне были и мифологеммы Слова, бывшего прежде, ибо Господь, в сути Своей, всегда Един и Неизменен.

        И как раз именно потому, что Откровение Нового Завета, хотя и содержало в себе всю полноту Господнюю, но, по инструментальным причинам, не могло полноценно вмещать в себя то, что соединило бы человека и Господа неразрывно (что было, разумеется, пороком восприемника, а отнюдь не самого Слова), то и было Господом обещано (в терминах пророческих, а отнюдь не в логико-исторических, дабы не вводить туда ложной идеи о форме Его грядущего пришествия, ибо истинной идеи этот стиль мышления объять был просто не в состоянии) Свое второе нисхождение в мир, долженствующее завершить, с одной стороны, собою то, что нельзя было еще сделать при первом Его пришествии, а, с другой стороны, установить Его подлинное Царствие (которое, кстати, не от мира сего (Ин. 18; 36)) раз и навсегда.

        Новое Откровение Господне говорит нам, в частности, и о том (достаточно, впрочем, известном факте), что без учения (или же богословского интерпретирования) Слово остается для человека закрытой книгой, ибо “Слово, в буквальном смысле, состоит из одних соответствий, на тот конец, чтобы духовное и небесное в нём находились, и чтобы каждое слово было содержащим и подпорою их. Посему и в смысле буквальном, в некоторых местах, находятся не обнажённые истины, но облечённые, которые именуются видимостями истинного; и есть в нём многое, приспособленное к понятиям простых, не возносящих мыслей своих выше того, что видят пред глазами; и есть также нечто, кажущееся как бы противоречием, хотя в Слове, если его рассматривать в Его же собственном свете, нет никакого противоречий. ... Читающие Слово без Учения, или не снискивающие себе Учение из Слова, находятся во тьме в отношении ко всякой Истине, и .. дух их находится в состоянии скитания и сомнения, наклонен к заблуждениям, и также легко вовлекается в ереси, которые они и принимают, когда правительство или власть тому потакают, и доброе имя от того не в опасности. Ибо Слово для них - как подсвечник без светила, и они, находясь во тьме, думают, что многое видят, между тем как едва ли что-нибудь усматривают; ибо только Учение просвещает.” (Учение Нового Иерусалима о Святом Писании, н. 51).

        Естественно, что подлинная интерпретация Слова, в его же собственном свете - это всегда привилегия мудрых своего времени. И уж совсем естественно, что они интерпретируют его исключительно в духе разумения, им присущего. Для древних роль теологии исполняла поэзия, или же поэтические интерпретации их древнего, сплетённого посредством Божественных мифов Слова. Здесь достаточно вспомнить книгу Иова в Ветхом Завете, которая, в конечном счете, является именно экземпляром теологического сочинительства древней церкви, или же Махабхарату, или, скажем, эпос Гильгамеша. А вот теология Иудейской церкви, особенно поздняя, это уже работа с мифологеммами, которая довольно сильно напоминает грядущие логические интерпретации греков, хотя и не обладает еще сутью их методологии, и о ней можно сказать (как, впрочем и об Иудейской церкви в общем) что это был переходный этап - от древнейшей ментальности, к формирующейся, в глубинах коллективного духа человечества, совершенно новой ментальной формации.

        Так вот, вся теология христианской церкви была порождена именно применением индуктивно-дидактического мышления в построении назидательно-поучительных историй и логических выводов практического порядка. С одной стороны, если абстрагироваться от таких крайностей как, скажем, схоластика или же неосхоластика на западе, или же неоплатонизм на востоке, метод, по крайней мере в отношении евангельских историй, работал весьма и весьма неплохо. Правда, с мифологеммами Ветхого Завета (впрочем, также как и Нового) дело обстояло куда как хуже. Именно отсюда и ведут свое происхождение все дикости христианской мифологии, особенно хорошо прививавшиеся в простонародье, результатом чего было постепенное вырождение религии в малосвязные и пустые пробасенки. Пожалуй наиболее вредными из этих паразитических идей были, среди образованного клира - идея о трех божествах от вечности, которые, тем не менее есть единый Бог, а среди простонародья - легенды, связанные с ожиданием второго Господнего пришествия, и того, что за этим должно было воспоследовать.

        Именно эти порождения человеческой фантазии и являются наиболее ответственными за совершенную деградацию умов, происшедшую в христианской церкви, и за катастрофическое нарастание в ней отрицания Бога вообще и веры в загробную жизнь в частности, без чего религия превращается просто в бессмысленный культ.

        Известная пословица говорит, что наши недостатки являются продолжением наших достоинств. То, что случилось с теологией христианской церкви является блестящим подтверждением правоты этой народной мудрости. Как уже было сказано выше, с одной стороны, Слово Нового Завета не могло не вмещать в себя всей полноты духовных истин, а, с другой стороны, в рамках индуктивно-дидактического мышления, в терминологии которого и было написано это Слово, невозможно было выразить эту полноту в удобовразумительной, для этого типа ума, форме.

        Пока читателями этого Слова были люди простые, не способные реализовать дух своего мышления до его логического завершения, в умах их, с вопросами, касающимися сути их религиозного постижения, никаких проблем, или же внутренних противоречий не зарождалось. Если мы, скажем, вчитаемся внимательно в апостольские послания, включенные в Новый Завет, то мы не сможем не заметить, что их, апостолов, скажем, проблема соотношения Сына, Отца и Святого Духа не трогала вообще. Для них и Отец - Бог, и Господь - Бог, и дух его в них - Бог, и, обращаясь к одной Ипостаси, они совершенно игнорируют существование других, даже не пытаясь спекулировать на эту тему, да и не испытывая в этом никакой нужды. Здесь мы имеем пример так называемого параллельного мышления, когда глобальное противоречие нескольких информационных потоков потому лишь не конфликтует между собой, что они проходят по совершенно непересекающимся между собой линиям (наличие каковых и было, заботливо, предусмотрено, в умах первых христиан, провидением Господним).

        Но когда над подобными же проблемами, возникающими из тщательного сравнения параллельных мест в Слове, задумывались более блестящие и сведущие в античном философском образовании мыслители, у них начинал ум заходить за разум. Ибо в рамках конкретного фактологического мышления идея о том, что единый Бог рассматривается в троичной ипостаси (и это в источнике, который можно лишь интерпретировать, но нельзя переписать и улучшить), такая идея может породить там лишь совершенно дикое представление о трех богах от вечности, которые, тем не менее, есть единый Бог, что является нонсенсом как с точки зрения буквы Писания так, впрочем, и с точки зрения самой формальной логики. Следующим действием за этим будет либо отрицание божественности Господа, и декларирование, что Его человечность ничем не отличалась от той, что принадлежит другим (путь Ария), или же отрицание святости и боговдохновенности Писания - путь ведущий члена церкви к нигилизму и, в конце концов, к атеизму.

        Выбранный ортодоксами путь создания символа веры, в который нужно верить не думая, нисколько не решил самой проблемы, а лишь её освятил и зафиксировал навсегда. Ибо главный проскок здесь состоял в том, что сила индуктивно-дидактического метода не в общих спекуляциях глобального масштаба, а в выработке конкретно-практических методик образовательного и поучающего характера. Высшие мастера этого метода - Сократ и Будда, блестяще применившие его, в свое время, на пользу и себе, и человечеству, как раз избегали (и учили других не попадать в эту яму) общих спекуляций, прекрасно зная, как истинные профессионалы, инструментальные ограничения самого метода.    

        То же самое можно отнести и к разработке вопросов о втором пришествии и посмертном бытии. Пока дело не доходило до общих спекуляций, а ограничивалось лишь выработкой практических методик, умы оставались незасоренными и открытыми к насаждению в них духовных истин внутреннего уровня. Но как только за это дело взялись “профессионалы”, всякая дорога к божественному наитию в умы верующих была ими надежно перекрыта. Ситуацию здесь усугубило, особенно, то, что всё, относившееся ко второму пришествию и посмертному бытию, в Новом Завете, было зафиксировано там, по большей части, исключительно мифологеммами, к которым метод логической индукции не применим в принципе, по определению.

        Итак, если вернуться от нашего небольшого отступления к исторической канве повествования, то основным и главным из того, что привлекло первых последователей нового Господнего Откровения к нему, было именно решение этих мучительных теологических вопросов, отравлявших жизнь каждому серьезному теологу на всем протяжении существования христианской церкви, а именно - проблеме троичности Господа, проблеме запутанности с вопросом о посмертном бытии человека и проблеме второго пришествия. Но далеко не все из них, однако же, были рады непосредственным описаниям из потусторонней жизни, ибо ортодоксальная теология, как и всякая теоретическая наука, всегда с подозрением относится к низкой эмпирике, предпочитая получать выводы не из эксперимента, а исключительно из логических построений. (Тут стоит отметить, что спиритуалисты и визионеры всякого рода как раз не любят в этих книгах их, как они говорят, “ортодоксальности”, или же их структурной теологической организации. Посему таковые всем книгам Откровения предпочитают книгу “О небе и об Аде”, каковую они также препарируют, приспосабливая для своих целей.)

следующая часть


СВЕДЕНБОРГ

ПИСАНИЯ

НОВАЯ ЦЕРКОВЬ